Капелька и Дойч

Категория: Традиционно

— Ну почему, — спросила она его, — почему ты так поменялся? Что случилось?

— Ничего, — флегмантично произнес Дойч.

Он поедал картошку. Золотистые ломтики издавали ласковый запах, он накалывал их вилкой по одному и высылал в рот. Время от времени он подхватывал лежащий на краю тарелки толстый зеленый огурец и откусывал от него. Вид у него был сосредоточенный.

Она вдруг ощутила острый приступ ненависти. Она не могла осознать, что поменялось с того времени, как они расстались два с половиной года вспять. Тогда было ясно, что они обожают друг дружку — так ей казалось, и ничто на свете не сумеет это поменять. Нескончаемая любовь — каждый денек, каждый час, всегда, пока погибель не разлучит их. Один год в армии, 6 ужасных месяцев, которые Дойч провел в дисциплинарном батальоне за что-то, о чем она до сего времени не знала, еще полгода в армии, и полгода непонятно где, когда она в муках проживала каждый денек, ждя его возвращения. Никаких наслаждений, танцев и мальчишек. Долгие месяцы взаперти, когда она страшилась даже на секунду поразмыслить о том, что ее дорогой Витя, ее юноша, мог расценить как измену.

В один красивый денек Виктор возвратился. Потемневшее лицо и флегмантичные глаза. Он тяжело спрыгнул с подножки вагона, держа в одной руке чемодан, а в другой — полупустую бутылку пива, поздоровался с папой и кивнул ей — «привет, Светка», — как будто выезжал на день в командировку . От него остро пахло алкоголем. Совершенно, совершенно не так она представляла эту встречу в собственных мечтах.

Была еще одна причина, из-за которой она ощущала себя оскорбленной. Два с половиной года вспять он лишил ее девственности. Это вышло на его проводах. Вечерком, когда гости разошлись, он длительно говорил ей, как он ее любит, они лобзались, она рыдала от горя расставания, а позже он повалил ее на кровать, сдернул колготы и трусы, и взял ее грубо и больно. Это воспоминание поистерлось в памяти, и уже через год ей казалось, что это в сути был ласковый и возвышенный акт, как будто и не было багряных капель крови на простыне, ее задохнувшегося клика, и нестерпимой боли, когда его жесткий, как камень, большой — о чем она никогда не подозревала — член разорвал плеву и несколько ужасных минут терзал ее внутренности.

— Витя, родной, — произнесла она ему на вокзале, плача от распирающих ее эмоций. И что-то оборвалось у нее в груди, когда она ощутила его тяжкий взор.

— Меня зовут Дойч, — услышала она. — Понятно? — И он отвернулся, продолжая начатый разговор с папой.

Они жили в различных концах поселка, на различных улицах. Она поплелась за ним и его родителями до их дома, и до позднего вечера просидела на застолье в честь возвращения. Виктор много пил, но не пьянел, как она могла судить. За все это время они не обменялись и парой слов. Вечерком все стали расходиться, Виктор куда-то пропал, как позже оказалось, ушел спать. Он даже не попрощался с ней тогда. Это напоминало ужас. Она побрела домой, и полночи проплакала, уткнувшись в подушку. А днем, как магнитом, ее опять потянуло к нему.

— Что-то должно было случиться, — тоскливо произнесла она. — Что?

— Ты не могла бы заткнуться? — сделал возражение он, жуя.

И она заткнулась, задыхаясь от возмущения. Что-то мешало ей выбежать, хлопнув дверцей. Перед ней посиживал удивительно изменившийся, но родной и возлюбленный человек.

Он доел картошку, и принялся вылизывать оставшийся жир коркой хлеба. Дрожа, она следила за ним. На лбу Виктора появились морщины — их ранее не было. Глаза глубоко запали, кожа лица потемнела, на подбородке оказался небольшой розовый шрам.

Он мягко отрыгнул, и отодвинул тарелку в сторону. — Ну, так что для тебя необходимо?

— Витя, — начала она, а он перебил ее:

— Я же произнес для тебя, как меня именовать.

— Дойч… — неуверенно проговорила она. — Так удивительно… Откуда это имя?

— Так меня именуют мои друзья. Ясно?

Она нервно кивнула, хотя понятней ей не стало.

— Ты так длительно не ворачивался. Вик… — она споткнулась. — Дойч. Я беспокоилась. Ты не писал так длительно, — она не выдержала, и глаза ее заполнились влагой. Она помнила, что он закончил писать практически сходу после начала службы. Все анонсы о нем она узнавала от его родителей, и до сего времени не могла осознать и простить эту бесчувственность.

— Мне было насрать, — ровненьким голосом произнес Дойч. Его взор был ориентирован на нее, стеклянный, немигающий взор. В кухоньке, где они находились, было очень тепло, но она вдруг ощутила, как ледяной холод забирается ей под платьице.

— Почему? — глупо спросила она.

— Так как ты дурочка, тупорылая.

Она посиживала, как оглушенная.

— Что ты такое говоришь, — с страхом проговорила она. — Ты шутишь…

— Какого … мне шутить, — Дойч поднялся. — Гляди сама. До 20 лет просидела пятую точку в этой сраной деревне. Всю жизнь просидишь, ожиреешь, как свинья, и малыши твои будут такие же. Свиньи тупорылые. — В его очах блестел странноватый огонек веселья.

Ей показалось, что мир сошел с разума. Она заплакала звучно, безудержно, закрываясь руками. Потекла тушь, окрашивая пальцы. — Сволочь, — через слезы гласила она, — какая же ты сволочь.

— Не реви, дурочка, — расслабленно произнес Дойч.

— Ты, ты… — задыхаясь, проорала она, — ты не сможешь жить с этим далее! Не сможешь…

— Чего? — флегмантично произнес он.

Она в последний раз всхлипнула, неудобно поднялась, и ринулась к выходу. Вослед ей донеслось:

— В натуре, тупорылая…

Прибежав домой, она закрылась в собственной комнате, и принялась находить снотворное. Она вывалила коробку с лекарствами на пол, отобрала два сверкающих листика, выжала капсулы на ладонь, и стала глотать по одной. Во рту было сухо, пилюли приклеивались к языку, она помогала для себя пальцем, давилась ими, пока ее не замутило. В ушах стоял гул.

Она свалилась на кровать лицом вниз, вцепилась зубами в подушку и стала ожидать погибели, твердо решив уехать отсюда навечно, если, естественно, не умрет.

Она заснула, не снимая одежки.

Был уже поздний вечер, когда раздался напористый стук в окно. Еще сонная, женщина приподнялась с кровати, включила ночник, и слабеньким голосом спросила:

— Кто там?

— Я, — послышался глас, который заполнил ее душу страхом и гневом

— Пошел вон, — твердо ответила она. — Я не желаю с тобой говорить.

— Я тоже, — донеслось до нее. — Я по другому делу. Открой, это стремительно.

На нее отыскало затмение. Она ощущала, что поступает как последняя дурочка, но какая-то сила вынесла ее в прихожую. Не включая свет, она откинула крючок на входной двери, леденея от предчувствия.

Дверь распахнулась. На пороге стоял он. В мгле она не рассмотрела лица, но ей почему-либо показалось, что он улыбается.

-Заходи, — тоскливо произнесла она.

Он прикрыл за собой …дверь.

— Для чего ты пришел? — ее глас дрожал.

— Пошли к для тебя, — произнес он.

Она пропустила его вперед.

При свете ночника она увидела его лицо, и сердечко ее забилось. Он улыбался.

— Знаешь, подруга, — произнес он, — я здесь малость поразмыслил.

— Я не желаю с тобой говорить, — твердо проговорила она. — Ты реальный скот. После всего, что у нас было…

— Фу-ты, ну-ты, — отозвался он, усмехаясь. — У меня был дурной настроение. Ты что, обиделась?

Она задохнулась от гнева.

— Убирайся.

— Я же произнес, у меня разговор, — он повысил глас. — Слушай, ты с кем-нибудь была, пока меня не было?

— Что?? — практически заорала она.

— Означает, нет, — он кивнул головой, — отлично, раз так. Перепихнемся?

Она растеряла дар речи.

Он поднялся, подошел к ней, и грубо взял ее за груди. Она попробовала вырваться, но он ее удержал.

— Только не вздумай орать. Сообразила? Я этого не люблю.

Она молчала, скованная страхом.

— Тебя не убудет все равно. Какая разница, а?

Он поднял ей юбку, захватил пальцами резинку колготок, и резко дернул вниз. Она не сопротивлялась. Все ее тело как будто онемело. Каждое его прикосновение приносило ей странноватое облегчение, как будто избавляя ее от долгого, нескончаемого наваждения.

Взявшись за резинку обеими реками, Дойч стянул их до лодыжек, и принялся поглаживать нагие ноги.

— Хороша девченка, — пробормотал он. — Неуж-то никому не отдала?

Она молчком, как будто со стороны, следила за его действиями. Он расстегнул и снял с нее юбку, отлично разобравшись в крючках на боку, стянул трусы, и оставил ее стоять так, со спущенными колготками, с обнаженным треугольником волос на лобке. Отошел в сторону, как будто любуясь.

— А сейчас — сама, — проговорил он.

Как будто во сне, она сняла до конца колготки, и стянула через голову майку.

— Какие сиси, — медлительно проговорил Дойч. — Иди сюда, подруга.

Совсем нагая, дрожа от испуга и прохлады, она сделала два шага к нему. Одно резвое движение его рук, и из его ширинки вынырнул длиннющий чуток изогнутый член, со вспухшей, лоснящейся головкой. Этот зверек ее испугал.

— Я не буду.

— В рот возьми, скотина, — через зубы произнес Дойч.

И вдруг, как молния, схватил ее за волосы и притянул вниз. Она не успела и пикнуть, как оказалась на коленях и ее рот заполнило чужеродное тело — скользкое, соленое, пульсирующее. Она в ужасе попробовала отстраниться, выплюнуть эту мерзость, но острая боль в корнях волос не позволила ей шевелиться.

— Соси, — отдал приказ ее возлюбленный. — Давай, чмок-чмок.

И она принялась сосать толстую пованивающую сливу. Он не решал попыток всунуть член глубоко, потому она достаточно стремительно свыклась с новыми чувствами, и с новым вкусом во рту. Когда ему надоело, он поднял ее с колен и больно сжал ягодицы.

— Мягонькие, жирненькие, — откомментировал он, чуток приподнял ее над полом, и опустил для себя на колени. Она со ужасом ощущала, что толстая зловонная слива ползет по внутренней стороне ноги, тычется в промежность, выискивая место, куда бы воткнуться. Он прочно ухватил ее за плечи, и резко нажал вниз — нечеловеческая боль пронзила ее насквозь, так что она на мгновение растеряла сознание. Позже началось движение — ее перемещали ввысь и вниз- боль притупилась, и она начала приходить в себя. Перед ее очами было его лицо, покрасневшее от натуги. Приоткрытый рот, откуда исходил противный запах. Она дрожала в его руках, пока он мерно насаживал ее на собственный член. Толстый ствол проникал очень глубоко, и время от времени утыкался в некий ее внутренний орган, и от этих толчков ее обхватывала сладкая судорога, смешанная с ноющей болью.

Дойч тяжело дышал, и она начала чувствовать непонятный экстаз, вдыхая запах его рта. Нагая грудь терлась о его рубаху, задевая сосками о пуговицы, и это тоже было приятно. Его толчки начали учащаться, она сдавленно захрипела от необыкновенных чувств. Сладкая волна проехалась по позвоночнику и разбилась понизу животика, обжигая ее внутренности нервной сладостной болью, и практически сразу она ощутила, как неистово запульсировал его член.

— А-а-а… вот так… — незнакомым голосом произнес Дойч, и с неописуемой силой очень больно сжал ей груди, так что она не удержалась и вскрикнула.

— Молчи, — прошептал он ей.

Он остался снутри ее, и она ощущала мокроту в себе, и как ежится снутри его член. Ее окутала истома, и она опустила голову на его плечо. Ей вдруг захотелось, невзирая на всю эту гадость, именовать его возлюбленным и тихо поплакать у него на груди.

— Капелька, — услышала она.

Его губки были у ее уха. Его язык голубил мочку ее уха, и это было так неописуемо и удивительно, что она от неожиданности дернулась.

— Что… что ты делаешь?

— Я тебя кличу, — отозвался он. — Ты помнишь, почему я тебя так называл?

— Это из сказки про Незнайку… — шепнула она, — там была девченка, которая всегда рыдала, и ее окрестили Капелькой…

— Точно. Я задумывался, что ты не помнишь.

Она обняла его обеими руками, еще не веря, не понимая, что происходит.

— Ты возвратился?

— Да, — проговорил он, — я возвратился.

— Навечно?

— Навечно.

И здесь она опять заревела — в тысячный раз, но это были сладкие слезы. — Милый, — бурчала она через слезы, — милый Витя, ты возвратился, возлюбленный… Для чего ты так шутил, ведь я же люблю тебя, ты знаешь…

— Извини, Капелька, — шепнул он. — Когда-нибудь я расскажу для тебя об этом, а пока… — и он закрыл ей рот поцелуем.

Они уснули, обнявшись, а на рассвете он ушел, поцеловав ее, сонную, в теплые губки. Весь последующий денек она была в необыкновенной бодрости. Произошедшее ночкой влило в нее силы, о которых она ранее не подозревала. Она выпекла пирог, подшила новейшую юбку, сделала уйму работы по дому, с нетерпением ждя его прихода. Но Виктор так и не появился деньком, и потому вечерком, захватив половинку пирога, она направилась к нему сама.

Дверь открыл сам Виктор.

— Это ты, — произнес он. — Проходи.

Ей показалось что-то странноватое в его голосе, но она была так возбуждена, что сначала ничего не увидела. Попросив его поставить чай, она прошла в гостиную, выложила пирог на стол, и кликнула ему:

— Витя, принеси тарелку для пирога!

Он не отозвался. Она отыскала его на кухне — он посиживал на стуле, повернувшись к ней спиной, смотря в окно. Было тихо, только жужжала муха, остервенело кружа над сахарницей.

— …Витя, — упавшим голосом произнесла она.

Он медлительно развернулся, и она встретила его взор. Недвижные, стеклянные глаза смотрели через нее. Ровненьким голосом он произнес:

— Я же гласил для тебя, манда. Меня зовут Дойч.

И здесь она заорала.

Проститутка Ника
+7 (929) 593-48-16
Возраст 25
Грудь:
3500 руб./час 
15000 руб./ночь 
Проститутка Катерина
+7 (916) 524-76-53
Возраст 40
Грудь:
7000 руб./час 
28000 руб./ночь 
Проститутка Юлия
+7 (926) 102-34-97
Возраст 26
Грудь:
3000 руб./час 
12000 руб./ночь